?

Log in

No account? Create an account
Всё фигня, пошли на карусель. [entries|friends|calendar]
Катерина

[ userinfo | livejournal userinfo ]
[ calendar | livejournal calendar ]

[10 Nov 2017|01:43am]

Сначала мы с Галанцевой учились в разных школах и жили в пяти остановках друг от друга. Это было довольно значительным расстоянием. Впрочем, как раз таким, что наша дружба с ним справлялась.

Я приходила к Женьке играть на компьютере в игру Лошарик, где такса прыгала по воздушным шарам. Мы пили чай, заваренный прямо в кружках, и Галанцева пересказывала мне последний номер Exe. Потом я шла к книжным полкам и простаивала там часами, выбирая книги домой. До сих пор, если я оказываюсь у кого-то в гостях, я автоматически проделываю то же самое, поворачиваюсь к хозяевам спиной и устремляюсь. У Жениного отца я впервые подрезала Венечку Ерофеева и Эдуарда Лимонова, и это все, что надо знать о формировании моего литературного вкуса.

Первые стихи не из школьной программы мне прочла Женька, и я помню эти стихи наизусть и сегодня. Первого Пелевина мне дала Женька, рассказав мне тайну магрибского коврика, и еще много лет Пелевин будет паролем-отзывом.

Потом мы больше болтали и ржали. Однажды Женька купила себе высокие сапоги и шляпу. Ее мама открыла дверь и спросила: «Женя, а где конь?» Однажды Женька пересказывала мне «Ведьму из Блэр», и так я не ржала ни разу в жизни. Однажды Женька позвала нас с Куликовым на бал по Гарри нашему Поттеру, и мы с Евгений Куликов составили прекрасную пару: мадам Трелони и Игорь Каркаров.

Женька, всегда умная, всегда точная, всегда язвительная – крутой друг, крутой собеседник. Мы жили в одном городе, потом в разных, потом снова в одном. Но вот тот год между 14-ю и 15-ю – это был абсолютный год Галанцевой. Иногда мне кажется, что в нас ничего уже и не осталось от тех девочек, которые говорят о важном, а иногда кажется совсем иначе.

Сегодня расстояние между нами выросло до 10 000 км и, вероятно, уже никогда не сократится до пяти остановок. Но я полагаю, что наша дружба сдюжит и этот километраж. Мне нравится думать, что в Техасе Галанцева первым делом купит себе дешевые джинсы Wrangler и сапоги из кожи молодого ягненка. А когда я прилечу в Хьюстон, то спрошу у нее: "Женя, а где конь?"

Хорошей дороги, мой дорогой друг, и до встречи!

post comment

[10 Nov 2017|01:41am]

Были в инженерном корпусе Третьяковки и зашли на выставку "Скульптор Андреев. Кем вы были до 1917 года?".

История двух Гоголей известная.
Деньги на памятник Гоголю собирали по подписке, в комиссиях все сто раз перессорились, но памятник в 1909 году (к столетию со дню рождения писателя) поставили. Памятник прекрасный и поэтичный, импрессионизм в бронзе и граните – работы как раз скульптора Андреева. Сначала Гоголь резонно стоял на Гоголевском бульваре, но потом решили отпраздновать столетие, что характерно, со дня смерти Гоголя. И Сталину, проезжающему мимо на машине, показалось, что Гоголь не по делу приуныл ("Памятник искажает образ писателя, трактуя его как пессимиста и мистика"). И памятник сослали во двор дома на Никитском бульваре, а на Гоголевском поставили бодренького весельчака работы Томского. Пастернак тогда написал: "Вот и Гоголя сделали членом Политбюро". На постаменте нового памятника красуется надпись "Великому русскому художнику слова Николаю Васильевичу Гоголю от правительства Советского Союза 2 марта 1952 года" в противовес простой надписи "Гоголь" на пьедестале старом. Теперь это два самых близко расположенных памятника одному и тому же человеку в мире.

Этот же скульптор Андреев, как вот выяснилось, создавал тончайшие стилизации: египетские, ассирийские, модерн. Его вакханки, фавны, русалки и сирены из бронзы, гипса и майолики завлекают в сложный цветной хоровод, танцуют, смеются, горят и гибнут.

Этот же скульптор Андреев после революции сто раз зафигачил Ленина в мрамора и бронзе и ещё двести раз его нарисовал. Пример все же удивительной арт-лоботомии. Все думаю, тосковал ли скульптор Андреев по своим вакханкам, вспоминал ли, кем он был до 1917 года?

post comment

[06 Nov 2017|09:49pm]


Письмо И.С. Тургенева

17 мая 1856. С. Спасское
Caro D Basilio, не сердись на меня. При всем моем желании, не могу, едва только приехавши и кое-как устроившись — не могу опять оторваться от места и тащиться 300 верст — тем более, что в июле мы, если будем живы и здоровы — непременно увидимся. Я уже послал отсюда недостававшую бумагу (свидетельство губернского предводителя) — и буду теперь ждать известия о выдаче мне заграничного паспорта.

На дороге в Петербург я к тебе заеду и поживу у тебя несколько дней. С тех пор как я уехал из Петербурга — я никакого известия ни о ком не имею. Пожалуйста, извини меня перед теми из приятелей, которые к тебе приедут. Дружинин, наверное, будет — он не то, что наш брат: держит, коли обещает. Что Некрасов — получил ли паспорт и будет ли у тебя? Напиши мне два слова, пожалуйста.

А между тем я здесь ничего не делаю — à la lettre [буквально] ничего.

Видно такова судьба моя, чтобы ничего не дать в "Русский вестник". Ем ужасно (что я масла истребляю, уму непостижимо!). Сплю очень хорошо — читаю историю Греции Грота — и, поверишь ли, мысли — так называемой творческой (хотя между нами сказать,; это слово непозволительно дерзко — кто осмелится сказать не в шутку,; что он — творец!?), одним словом, никакого сочинения в голове не имеется.

Я начал было одну главу следующими (столь новыми) словами: "В один прекрасный день" — потом вымарал "прекрасный" — потом вымарал "один" — потом вымарал всё и написал крупными буквами: Ебёна мать!! да на том и покончил.

Но я думаю, "Русский вестник" этим не удовлетворится. Вот третий день, как погода поправилась — а то черт знает что за мокрые кислые тряпки висели на небе! Графиню я видел — она не совсем здорова.

Душа моя, обнимаю тебя — и всех друзей из Петербурга. Будьте все здоровы и веселы — а я остаюсь навсегда

твой
Ив. Тургенев

P. S. Напиши мне хоть несколько строчек — да кстати — не знаешь ли ты, отправил ли дядя Петр Николаевич ко мне моего человека? Его до сих пор нету.

post comment

[06 Nov 2017|08:43pm]

Сходили на великолепную выставку в инженерный корпус Третьяковки, "Москва сквозь века". Это картины о Москве, начиная с иконописи 17 века и заканчивая современными художниками.

Однажды я прочла у писателя Акунина, что когда он идёт по Китай-городу, то его будто кто-то легко толкает в плечо, и тогда он вылетает в другое время: слышит храп лошадей, громкий окрик извозчика, видит розоватые кружева нарышкинского барокко. Такое помутнение у него довольно быстро проходит, но случается исправно. С тех пор я люто завидую писателю Акунину.

Со мной ничего подобного не происходит и произойти не может. Но вот эта выставка – она, конечно, совершенная машина времени. Помимо отличного собрания, организаторы некоторые картины ещё и озвучили. Над Поленовым из колонки несется собачий лай, над Кустодиевым – крики трактира, над Пименовым шумит площадь Свердлова. 

Ходишь​ от картины к картине и протекаешь в другой временной слой. "Сименс и Гальске" устраивают иллюминацию в Кремле. Извозчик с мороза в синей поддевке в трактире пьет чай за пять копеек, на гривенник же покупает снеди до отвала. В бывших переулках Арбата надрываются птицы. Правый флигель давно исчезнувшего дома обещает стоять вечно. "Обжорный переулок кривулит к Моховой", в харчевнях подают щи из серой капусты, без мяса. Пушкин стоит на противоположной стороне и прямо по Цветаевой "нагружены снегом его африканские плечи". Проходной двор в Замоскворечье заметен, завьюжен, "золотая дремотная Азия опочила на куполах".

На этой картине в кадре – Фролов переулок, часть Сретенского бульвара, дом Страхового общества Россия. Я-то, конечно, вижу там Тургеневскую библиотеку: гостиную, бархатные синие стулья, Creative writing school и Ex Libris.
Аудиогид говорит мне на ухо слова Васнецова, а я повторяю их внутри себя: "Когда я приехал в Москву, то почувствовал, что приехал домой, и больше ехать уже некуда".

Суриков, Поленов, Маковский, Саврасов, Кустодиев, Лентулов, Кончаловский, Грабарь, Дейнека, Пименов и многие другие. Выставка идет до 21 января.

post comment

[29 Oct 2017|07:28pm]

С утра постояла в очереди к Соловецкому камню. Люди пришли сюда промозглым днём, чтобы прочесть с листа два имени. Некоторые говорят о родственниках. Одна женщина произносит имя Марины Цветаевой: доведена до самоубийства.

Агент снабжения, умер в Красноярском лагере. Механик, расстрелян в 38 году. Священник, расстрелян в 37 году на Бутовском полигоне.

К каждому имени я задаю вопрос – за что? Мне  стыдно, я стараюсь заткнуть это жалкое внутреннее бормотание, но ничего не выходит. Экономист, начальник треста – ведь еще можно за что-то зацепиться. Но учитель, механик, врач?

Я думаю о самой важной книге этого времени – "Софья Петровна" Лидии Корнеевны Чуковской. В 37м у матери арестовывают сына. И вот она стоит в очередях к всесильным окнам, чтобы передать деньги или навести справки. Стоит с точно такими женщинами, как она сама. И думает, что ее сына забрали по ошибке, но остальные – уж точно жены и матери вредителей и врагов народа. Постепенно Софья Петровна начинает понимать, что мир вокруг не тот, что кажется. Осознать это до конца она не в силах и сходит с ума.

Я вдруг понимаю, что не так свободна от этого яда, как привыкла думать. Несмотря на то, что родилась на два поколения позже, отрава будто все равно проникла в мою плоть и кровь. Я все знаю про случайность этой страшной выборки. Но мозг все равно судорожно ищет логику, поэтому постоянно подсовывает мне вопрос "за что?". Будто есть какое-то объяснение, почему взяли бухгалтера, а врача обошли стороной. Нет никакой логики, никаких объяснений, один только ужас и абсурд.

Инженер института им. Баумана, конюх в больнице, начальник станции связи на железной дороге, директор школы,
секретарь театра: расстрелян, расстреляна, расстрелян.

Позади меня – здание Лубянки, с желтыми кирпичными башенками и часами на крыше.
– Мой прадед, Франц Иосифович, расстрелян в подвалах Лубянки, – говорит девушка с длинными  волосами и в смешной шапке.

Разнорабочий, директор по строительству автомобильного завода, сапожник по деревням, слесарь, редактор издательства, маневровый диспетчер: расстрелян, расстрелян, расстрелян.

Раскаляются газовые лампы, горят поминальные свечи, плачут люди. Над Лубянской площадью летят тени убитых.

Александр Николаевич Мартьянов, 48 лет, юрисконсульт Глав-масло-прома Наркомата пищевой промышленности СССР. Расстрелян 8 апреля 1938 года.

Федор Андреевич Образцов, 63 года, фельдшер Смолинской больницы Верейского района. Расстрелян 17 февраля 1938 года.

Вечная память.
#возвращениеимён

post comment

[23 Oct 2017|01:11am]

Смотрели сегодня тот модерн, когда Москва еще была исполнена предчувствий и тревог по случаю нового века, который, обещал, казалось, красоту и прогресс, а принес – кровь и смерть.
Горит на солнце майолика с птицами, рыбами, змеями, скалятся драконы. Орхидеи фасада видны через жёлтые листья каштана, холодный синеватый воздух, приглушенное солнце,  разбавленный свет. Кто-то вынул из каштанового листа плоть, оставив только голый скелет. Сгинули люди, исчезли дома, но цела кованая решетка, сохранились инициалы страхового общества, будто прилив приносит одни камешки со стеклами и забирает другие.
Архитектор Щусев создает русский церковный модерн, белоснежный собор с черными каплями куполов, с  росписью Нестерова. Всего через семнадцать лет фрески закрасят, а в алтаре, на месте престола, водрузят огромную статую Сталина. Сам же Щусев построит Мавзолей, а потом и здание Лубянки.

Несчастная, столько раз изнасилованная, Москва, могла быть прекраснейшим городом мира, но никогда уже этому не сбыться. Что теперь тебе ублюдочный зиккурат и плитка – так, шум и пена.
Живая, с заиндевевшими красными октябрьскими листьями, стой вечно, любовь моя.

post comment

[16 Oct 2017|04:53pm]

Солнце на Старой Басманной (все же хорошо, что давно не на Карла Маркса), мокрый сад имени Баумана и детский театр, Домик Фанни Белл, с вальсами Штрауса – вот хроники одного осеннего дня.

post comment

[16 Oct 2017|04:52pm]

В Пушкинском – новая выставка, графика Густава Климта и Эгона Шиле.
Чёрный мел на коричневой оберточной бумаге – так выглядит большинство из ста листов, привезенных из собрания музея Альбертина в Вене. Вообще, надо сказать, что видеть Климта вне цвета мне было довольно мучительно, все же живописец сильно заслонил рисовальщика. Плавные линии, изгибы женского тела в рисунке – все это будто репетиция перед одиозным шоу модерна. Манерные женщины, утопающие в золоте и декоре, на больших картинах выглядят частью замысла. А в графике – они же, но еще бесплотны и обескровлены.

Другое дело – Шиле. Тут и плоть, и кровь, и нерв, и секс, и рок-н-ролл. Линия и контур – вот, что все в один голос говорят о Шиле, но все равно ни черта непонятно, как это работает. Почему уродливое становится эстетичным? Из чего возникает это электричество? Что бы он ещё успел сделать, если бы не умер от испанки в 28 лет?

Выставка – очень крутая, важная и точно расширяющая представления о красоте и выразительности, strongly recommend.

1 comment|post comment

[16 Oct 2017|04:51pm]

Когда-то мы с Танькой жили рядом. Уроки заканчивались, и часами мы провожали друг друга до дома: семь минут туда и семь обратно, можно обойти экватор.
И вот мы снова живём в одном городе и снова рядом. И это, конечно, абсолютное торжество дружбы над временем и расстоянием. С днём рождения, дорогая!

post comment

[16 Oct 2017|04:50pm]

Досмотрели сериал "Большая маленькая ложь". Детективная линия, напряжение, роскошные Николь Кидман, Риз Уизерспун, Зои Краветц, Александр Скарсгард и обоже как красиво это снято (55 дюймов идеальны для просмотра).
В богатом американском городке Монтерей на школьном благотворительном балу совершено убийство, но это уравнение с двумя неизвестными, где X – убийца, а Y – жертва. Тусовка матерей и отцов первоклашек подозрительно похожа на наши родительские чаты в ватсапе. Уровень проблематики немного иной, чем "я здала деньги на деда мороза" и "какой идиот превел больного ребенка в школу", но механика взаимодействия примерно та же, только декорирована океаном.
Вообще же сериал о тонкой грани между сексуальной игрой и домашнем насилии, о боли и ее последствиях, об отношениях между детьми и родителями, о семье вообще. Идеальный формат – семь серий, и не оторваться.

post comment

[08 Oct 2017|01:23am]

Даня – король прагматики.
– Мама, я хочу летать как птичка, хочу крылья.
–Да, малыш, летать, наверное, здорово, я бы тоже хотела.
– Мама, я куплю тебе крылья.
Даня смотрит мой Инстаграм, доходит до фотки Волны Хокусая и выдыхает: "искуууусство".

post comment

[04 Oct 2017|11:15pm]

"Папины письма" – сборник отцовских писем из Гулага, выпущенный Мемориалом. Настоящий литературный памятник мужеству, духу, любви и родительству. Читать это страшно, но даже как-то головокружительно. В ужасных условиях, не имея другой возможности, эти отцы пишут письма, рисуют картинки, сочиняют стихи, собирают гербарии, чертят схемы – проводят настоящее интерактивное обучение, стремятся передать хоть что-то. Очень волнительно к этому прикасаться: разбирать почерк, видеть рисунки. И, главное, видеть из биографии выросших детей, которые выбирают отцовскую профессию или называют сына именем отца, что любовь сильнее мрака.

post comment

[04 Oct 2017|11:14pm]

В Пушкинском музее идет выставка китайского художника Цая Гоцяна "Октябрь", посвященная столетию революции. Выставка совершенно лобовая, почти неприлично метафоричная и вместе с тем убийственно точная.
Перед музеем – огромная свалка детских кроваток и колясок, которые принесли художнику москвичи. Из деревянных прутьев и бортиков, как из клеток, прорастают тонкие, уже желтеющие, уже облетающие березки. Аудиогид говорит, что эта инсталляция символизирует ход времени, но она, конечно, символизирует смерть. Мы все уснем, умрем, уйдем в землю, прорастем травой.

Над розовой лестницей натянут китайский шёлк, на котором Цай Гоцян на ВДНХ взорвал цитату из Интернационала: "Никто не даст нам избавленья: ни бог, ни царь и не герой".
За лестницей – жёлтое пшеничной поле, в каждый колосок вручную вставлена проволока, поэтому поле тоже ровное и мертвое. А в зеркальном потолке видны огромные, иссеченные из поля, серп и молот.
Вдоль стен – большие полотна, для которых художник взял сто советских фотографий, сделал трафареты, засыпал туда порох и потом взорвал их. На белом холсте – чёрные следы лиц, открыток с Гагариным, вывесок "Молоко", останков эпохи.

Цай Гоцян хотел устроить пиротехническое шоу над Красной площадью. Его, конечно, отменили, но в конце зала стоит экран, и на фоне компьютерного голубого неба над Спасской башней сменяют друг друга чёрный квадрат, чёрный крест и чёрный круг Малевича, текут кровью красные цифры, опадают листвой. Через глухие взрывы доносится "Октябрь" Чайковского.

Порох, кровь, поле, небо, листья, смерть и Чайковский – это очень наивное высказывание о русской революции, куда уж проще, но все же берёт за горло.
Весь октябрь листья будут падать, снова станет виден портик музея, перед входом от ветра и холода будут трястись красные флаги. Тринадцатого ноября все уже закончится, но пока можно успеть.

post comment

[21 Sep 2017|11:01pm]

Заходит Даня на кухню, обнимает и говорит мне: "голубушка моя!"

– Мам, ты девочка?
– Эээ, ну да.
–А папа мальчик? И я мальчик?
– Да, вы мальчики.
– А ты девочка, как Милана?
/да что ж такое!/ Да!
А Яся и Тема – мальчики. И все вместе мы Данечки!!!

Воспроизводит басню про волка и журавля на акуле и жирафе.

– Когда я был у бабушки с дедушкой, я видел, как упала звезда.
– Ты загадал желание?
– Да.
– Что ты загадал?
– Я загадал луну.

1 comment|post comment

[21 Sep 2017|08:22pm]

Изящная гречка, вторая серия.

Не купили Даньке в Мак-авто картошку и сказали, что ее сегодня там нет:
–Это очень печально, – вздыхает Даня.

– Даня, ты будешь есть?
– Нет, я ещё очень занят, – уходя, бросает через плечо, – простите.

Играл в комнате, сходил за Куликовым: 
– Папа, тебе не кажется, что здесь немножечко беспорядок?
*в комнате ад*

Встречает Куликова из магазина:
–Папочка, ты купил мне гречку, спасибо, я так тобой горжусь.

post comment

[21 Sep 2017|08:21pm]

– Мальчик, как тебя зовут?
– Куликов.

post comment

[16 Sep 2017|09:58pm]

"Я очень расстроен известием, что ты не купила мне гречку", – сообщает мне Данечка. *сокрушительной силы фейспалм*

post comment

[11 Sep 2017|03:07pm]

Данька вопит, что он не будет кашу, потом напрягается и произносит: ка-те-го-ри-чес-ки.

После поездок в деревню Даня периодически всплескивает руками и говорит "батюшки, не могу", "какой кошмар" или "кругом нахалы".

Подбирает огромную черную гусеницу и орет: "Мама, какая классная змея!"

Протестному движению нет конца и края: не хочу, не буду, гадость, суп не замечательный, это мне не нравится, это мне не подходит, я сам, я сам, я сам.

В Макдоналдсе подсаживается к трём незнакомым женщинам – развлечь их светской беседой. Я делаю вид, что ребенок не мой, и пью свой кофе, как выражается мама, "во благе".

2 comments|post comment

[08 Sep 2017|04:19pm]

Весь восьмой номер электрического журнала Идиотъ – исключительно осеннее чтение. Внешкольное: про сбор картошки, про железнодорожную даль, про кальяны-минареты. И школьное: про запах пота в раздевалке, про то, как стоишь в рекреации у плохо заклеенного окна и про то, что лето снова нескоро.
Мой рассказ, конечно, школьный.

http://www.idiot.spb.ru/vladimirova-8

2 comments|post comment

[03 Sep 2017|07:07pm]

Церковь Успения на Покровке – один из ярчайших памятников нарышкинского барокко, те сани, на которых Россия влетела в 18 век.
Эту церковь очень любил Достоевский и, когда приезжал в Москву, обязательно молился там. Всегда заранее отпускал извозчика и доходил до церкви пешком, чтобы по пути любоваться ей.
Даже Наполеон был восхищён этой церковью и распорядился поставить особый караул охранять её от пожара и мародёров.

Что не сделали французы, сделали большевики. Несмотря на покровительство ее горячего защитника, наркома просвещения Луначарского, церковь все же была уничтожена после его смерти. Зимой 1936 года Успенскую церковь снесли до основания.

От нее остался только маленький домик, в котором жил священник. Сейчас там кафе Саперави. Туда можно зайти и посмотреть остатки оригинальной стены.
Рядом с Покровкой находятся два переулка – Потаповский (по имени зодчего) и Сверчков (по имени купца Сверчкова, на деньги которого была построена церковь). В последнем переулке сохранились палаты Сверчкова, 17 век.

Так писал об Успенской церкви Дмитрий Сергеевич Лихачёв:
"В юности я впервые приехал в Москву, и нечаянно набрел на церковь Успения на Покровке. Я ничего не знал о ней раньше. Встреча с ней меня ошеломила. Передо мной вздымалось застывшее облако бело-красных кружев. Не было «архитектурных масс». Её лёгкость была такова, что вся она казалась воплощением неведомой идеи, мечтой о чём-то неслыханно прекрасном. Её нельзя себе представить по сохранившимся фотографиям и рисункам, её надо было видеть в окружении низких обыденных зданий. Я жил под впечатлением этой встречи и позже стал заниматься древнерусской культурой именно под влиянием толчка, полученным мной тогда".

post comment

navigation
[ viewing | most recent entries ]
[ go | earlier ]